Урсула посмотрела прямо в лицо Николетт, и глаза её были мрачны, как смерть.

— Хочешь правду? Так я скажу... я ведь людей насквозь вижу, мои голоса мне помогают. Ты никогда не любила Бастьена. Это была у тебя просто детская влюблённость.

Николетт побледнела, отшатнулась назад. А Урсула продолжала тем же мрачным голосом, от которого мурашки по спине бежали:

— Ты всегда любила своего чокнутого Окассена. И сейчас ты его ревнуешь.

Николетт хотела возразить, но горло её перехватило спазмом. В глазах стояли слёзы.

— Я знала, что ты обидишься, — опустив голову, сказала Урсула. — Прости! Только зачем обманывать себя, Николетт? Он дурной человек, плохо обходится с тобой. Но и таких тоже любят.

Николетт не выдержала — сорвалась с места и убежала в свою спальню. Слёзы так и катились из глаз, хотя она дважды умылась и напилась холодной воды. Нет, она не злилась на Урсулу, но её слова вонзились прямо в душу и застряли там, словно отравленный нож.

Никогда не любила Бастьена? А что же это было тогда — то, прекрасное, чистое, сладкое, как детский сон? Голова Николетт гудела от страшных мыслей. Значит, всё это время она жила в воображаемых чувствах, в сказке. И не о чем ей больше мечтать, исчез волшебный мир, помогающий ей выживать в бедности, тяжком труде и вечном страхе.

Об Окассене и Урсуле даже думать не хотелось. Видимо, они оба больные, в них живут злые демоны... Через силу Николетт спустилась вниз, надела плащ и, выйдя на крыльцо, кликнула конюха Матье:

— Где хозяин?

— На охоту поехал с мессиром Маризи.

— Тогда заседлай мою лошадь.

Глава 20. Порча

Николетт отправилась к Мелинде де Гюи. Она продолжала дружить с нею, пусть не так близко, как с Урсулой. Но Мелинда была женщиной образованной, здравомыслящей, и могла дать толковый совет.

— Возьмите себя в руки, дорогая, — спокойно сказала она, выслушав отчаянную речь Николетт. — Не пытайтесь искать правду в этих безумных выдумках. Вы-то здоровая женщина, зачем принимать близко к сердцу больной бред?

— Мне страшно, Мелинда! — прижав руки к груди, ответила Николетт. — А вдруг они оба, и вправду, сумасшедшие? Мне рассказывали, как тронулся умом наш король. Он рубил мечом своих придворных — ему казалось,что они превратились в чудовищ. А у меня трое детей, считая с маленькой Бланкой, она мне как родная. Урсулу я не боюсь, а вот Окассен...

Она снова расплакалась. Мелинда обняла её и ласково погладила по волосам:

— Не терзайтесь раньше времени, милая моя! Свозите мужа в монастырь Сент-Обен, это на севере от Орлеана. Один из тамошних монахов, брат Фернан, лечит самых тяжёлых больных. Моя тётя возила к нему свою дочь, страдавшую падучей болезнью. После этого уже много лет у неё не было ни одного припадка.

Николетт задумчиво покачала головой.

— Не знаю, удастся ли его уговорить. Он не считает, что болен, да и сплетен боится...

Совет Мелинды немного успокоил Николетт, и она вернулась домой в своём обычном расположении духа — не слишком весёлая, но и без тоски в душе.

Окассен сидел в трапезной на оленей шкуре у очага. Рядом с ним устроились Робер и маленькая Бланка.

— Кто первым сосчитает камушки, тот получит подарок! — не замечая жены, сказал Окассен.

Он рассыпал перед детьми горстку гальки. Неужели нарочно насобирал у реки, удивилась Николетт. Робер принялся считать и сбился на восьми.

— Я знаю! Я могу дальше! — крикнула Бланка. — Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, четырнадцать, пятнадцать!

— Неправильно, — строго сказал Окассен. — Тринадцать пропустила.

— Мамка говорит, тринадцать — чёртово число, его надо пропускать, — заспорила девочка.

— Дура набитая твоя мамка, — проворчал Окассен.

Николетт весело сказала:

— Значит, никто не выиграл, и подарок надо поделить на двоих!

Окассен улыбнулся ей, но лицо у него было хмурое, словно он не выспался.

— Верно, — он вытащил из кармана горсть лесных орехов и поровну разделил между детьми.

— Но я считала лучше Робера! — капризно воскликнула Бланка. — Мне надо больше орехов!

— Ты никогда не будешь лучше его, — сердито сказал Окассен. — Он мальчик, а значит, всегда будет главнее!

Бланка уже скривила лицо, чтобы зареветь, но Николетт тотчас достала из сумки медовые пирожки, которые передала детям Мелинда.

— Идите, поиграйте в кухне! — поцеловав обоих, сказала она.

— Ты была в Гюи? — хмуро спросил Окассен. — Я же не позволяю тебе ездить туда одной!

Но ругаться не стал и, поднявшись с пола, пожаловался:

— Кажется, я захворал. Голова адски болит. Ещё на охоте болела. И ночью опять всякая чертовщина снилась.