— Конечно, — кивнула она. — Скажем, что поехали кое-что купить и продать в Орлеане.

Они отправились, едва лишь ссадины Окассена немного зажили. С собой взяли только Дамьена Маризи и Матье. Мадам Бланка, поохав, вручила Николетт маленький кошелёк с деньгами, которые они скопили ещё с покойным мужем.

— Хотели подарить Окассену на свадьбу. А вы поженились, сама помнишь как, вот я и не стала дарить...

— Спасибо, матушка, — тихо сказала Николетт и поцеловала свекрови руку.

Погода стояла холодная, поэтому путешествие было малоприятным. Но всю дорогу Окассен выглядел совершенно здоровым. Даже не верилось, что всего неделю назад его выволакивали на крыльцо и «выгоняли» демонов холодной водой и оплеухами.

— Когда-нибудь мы разбогатеем, — говорил он, когда они ехали, держась за руки. — И тогда отправимся путешествовать. В Париж или даже в Рим. Только летом поедем, когда тепло. Ночевать будем в шатре, по берегам рек. Может быть, и на лодках поплывём. Ты хотела бы, Николетт?

— Да, — печально глядя в серо-голубое небо, ответила она.

Когда-то они с Бастьеном мечтали о таком же — путешествиях, приключениях, дорогах и кораблях. Только ничего не сбылось, и вряд ли уже когда-нибудь сбудется. Теперь Николетт просто запрещала себе мечтать. Наверное, это грешно — представлять себе другую жизнь вместо той, что дал Господь? Нужно принимать то, что есть, тогда не так больно разочаровываться.

Николетт утешало то, что Окассен был абсолютно спокоен. Ночевали они на постоялых дворах, и он спал крепко, без кошмаров. Отправляясь в путь, всегда сам подсаживал Николетт в седло и спрашивал:

— Как ты себя чувствуешь? Не болит живот?

Благодарение Богу, Николетт не ощущала ни одного из тех симптомов, что мучили её во время первых беременностей — ни тошноты, ни головокружения. Словно небеса дали ей тройной заряд здоровья, чтобы ей хватило сил заботиться о больном муже. Он каким-то тайным чутьём чувствовал это, и часто Николетт ловила на себе его благодарный взгляд. За всё время путешествия он не сказал ей ни одного резкого слова, и на слуг ни разу не прикрикнул.

«А может, вся его злость и грубость были от болезни?» — с робкой надеждой думала Николетт.

На третий день они благополучно добрались до обители Сент-Обен и остановились в монастырской гостинице. Им отвели большую комнату, обставленную скромно, но чистую и тёплую. Николетт послала Дамьена к целителю, а сама принялась развешивать одежду по крюкам на стенах. Распахнув окно, Окассен рассматривал обширный монастырский двор, в котором толпилось немало всякого-разного народа — паломников, монастырских крестьян, купцов. Монастырь был богатый, вёл обширную торговлю, принимал пилигримов со всех концов Франции.

— Гляди, Николетт, даже верблюд тут есть, — воскликнул он, показывая пальцем.

— Закрой окно, выстудишь комнату, — сказала она.

И тут верблюд хрипло заревел. Николетт вздрогнула от неожиданности, а Окассен вдруг пригнулся и полез под кровать.

— Что такое? — крикнула Николетт. — Зачем ты туда забрался?

— Они пришли за мной, — сдавленно ответил он. — Ты слышала? Они звали меня... они снова поведут меня в тюрьму!

Николетт вмиг узнала этот голос — глухой, дрожащий от ужаса, так Окассен говорил только в припадках безумия.

— Не бойтесь, Морис, — успокаивающе проговорила она — Я их сюда не впущу.

— Клянёшься? — спросил он.

— Клянусь. Вылезайте.

Но он наотрез отказался вылезать. Попросил Николетт сесть рядом и дать ему руку. Она подчинилась и до самого прихода Дамьена сидела на полу, на соломе, и держала Окассена за руку. Его мертвенно-холодная ладонь тряслась, зубы стучали в темноте под кроватью.

— Неужели снова, мадам? — изумлённо проговорил Дамьен, застав её в этом странном положении. — Господи, ведь всё так хорошо было!

Ему пришлось второй раз бежать к отцу Фернану, умолять его прийти срочно. Целитель согласился, хотя его ждала большая очередь пациентов. Ещё издали отец Фернан услышал доносящийся из комнаты вой.

— Нет! Не выйду! Ты обманываешь! Говоришь, что меня помиловали, а палачи пришли... они четвертуют меня!

Окассен рыдал, как истеричное дитя. А Николетт терпеливо уговаривала:

— Вылезайте, прошу вас, Морис! Это не палачи, а лекари!

Отец Фернан, смуглый черноглазый испанец, строго покачал головой.