Николетт не успела рта раскрыть, как в трапезную вбежала маленькая Бланка с чёрным флакончиком в руках. Это была настойка от головной боли, которую всегда хранили на кухне. Чаще всего лекарство пила мадам Бланка, иногда давали детям при простуде с жаром.

— Надо выпить три глотка, — серьёзно сказала девочка, протягивая флакончик Окассену.

— Спасибо, — тихо сказал он.

«Точно, заболел», — в тревоге подумала Николетт.

Впервые в жизни Окассен обратился к маленькой Бланке без злости и раздражения. Уже то, что он допустил её к игре с камушками, было странно.

— Да, выпей три глотка и иди в спальню, полежи, — быстро сказала Николетт. — Сейчас, я посмотрю, что там с обедом, и приду к тебе.

Когда она поднялась наверх, Окассен лежал, закинув руки за голову и, кажется, глаза у него были влажные.

— Николетт, — тихо попросил он. — Сядь рядом.

Она села, немного испуганная его глухо звучащим голосом.

— Николетт, ты ведь рада была бы, если бы я сошёл с ума, правда? Тогда ты получила бы развод и уехала бы к Бастьену. Да?

— Господь с тобой, — тихо ответила она. — Я даже не знаю, где он живёт. И не видела его почти пять лет. Зачем ты опять заговорил о нём?

— А если бы он приехал сюда? — нервно спросил Окассен.

— Ну-ка, привстань. Давай снимем этот жёсткий пояс и кафтан. Тебе надо поспать, тогда и голова пройдёт.

Она помогла ему раздеться, взбила подушки. Окассен схватил её за руку и проговорил с нечеловеческой тоской:

— Ведь ты меня совсем не любишь. Ты меня едва терпишь,я знаю.

Прижал её руку к своим глазам и тихо заплакал.

— Мне очень страшно, Николетт!

Она гладила его по волосам, пока он не заснул, шептала ласковые слова, словно своим маленьким сыновьям. А самой тоже было очень, очень страшно.

Жизнь мало-помалу вернулась в обычную колею. Наступила зима, прошло Рождество, и никакие бедствия не тревожили имение Витри. О странном припадке Окассена во время грозы больше не вспоминали. Даже ночные кошмары случались у него редко.

— Я же говорила, это был просто испуг, — повторяла мадам Бланка.

Но в присутствии сына она старалась не упоминать об «испуге», потому что Окассена это страшно злило. Впрочем, после Рождества он почти всегда пребывал в прекрасном настроении. Во-первых, ухитрился выгодно продать трёх молодых жеребят, а на вырученные деньги купил прекрасную двойную корову, которая давала просто немыслимое количество молока.

— Как здорово! Я наделаю много сыра, а весной мы продадим его на ярмарке! — радовалась Николетт.

Второй причиной прекрасного настроения Окассена была третья беременность Николетт.

— Слава Богу! — восторженно говорил он. — Я боялся, что больше не будет.

Николетт тоже радовалась и одновременно тревожилась. Не передастся ли детям странная отцовская хворь? Она потихоньку присматривалась к своим сыновьям — не приступают ли в них черты безумия? Нет! Робер и Дени крепко спали по ночам, страшных снов не видели, темноты и крыс не боялись. Оба были смышлёные, послушные, уже болтали вовсю и никогда не дрались между собой. И лицом, и повадкой мальчики вышли в Николетт.

А вот маленькая Бланка была вылитый отец, и не только внешне. От сильного плача у неё начинались судороги. Правда, темноты и чудовищ она не боялась, наоборот — обожала страшные сказки, и сама постоянно их сочиняла. Выдумывала, что у неё есть таинственные друзья, которых никто, кроме неё не видит — Красный Карлик, Лохматое Чудище, Чёрная Рука.

— А если не будете меня слушаться, я позову своих друзей, и они утащат вас прямо в ад! — говорила она мальчикам.

Была у неё ещё одна странная привычка — по нескольку раз повторять заданный ей вопрос. Например, мадам Бланка спрашивала:

— Где твои башмачки?

Девочка повторяла с раздражающей монотонностью:

— Где твои башмачки ? Где твои башмачки? Где твои башмачки?

Слыша это, Окассен взрывался:

— Что повторяешь, как дура, по двести раз? Вот дождёшься, сниму ремень!

— Башмачки на сундуке, бабушка! — отвечала Бланка, и за спиной отца строила ему рожи.

Но несмотря на капризы и странности, Бланка не казалась больным ребёнком. Она была гораздо умнее братьев, быстрее их выучила молитвы, запоминала песни с одного раза. Дамьен попробовал учить её игре на лютне, но взрослый инструмент был слишком тяжёл для девочки.