— Ей бы детскую лютню! — посетовал Дамьен. — У малышки идеальный слух.

— Может, к Пасхе накопим денег и купим, — сказала мадам Бланка, просительно посмотрев на Окассена.

— Было бы там на кого тратиться, — презрительно отозвался тот.

Через пару недель после Рождества Николетт приготовила на воскресный обед тушёную телятину со сливочным соусом. В гости зашёл аббат, и по этому случаю Окассен сам принёс из погреба бутылку монастырского вина, которую подарил ему отец Рок. Настроение у всех было хорошее, даже дети не шумели и терпеливо ждали, пока мать нарежет для них мясо маленькими кусочками.

— Как вкусно! — воскликнул Окассен. — Давненько я мяса не ел!

— Что ты болтаешь? — возмутилась мадам Бланка. — А вчера за обедом разве не ел?

— Хоть бы постыдились, — с горечью произнёс он. — Кормите хлебом и водой, держите в темнице, а ведь я ни в чём не виноват!

— Окассен! — испуганно воскликнула мадам Бланка.

— Вы спутали, мадам, — холодно ответил он. — Меня зовут Морис де Филет.

Маленький Робер удивлённо взглянул на отца и рассмеялся. Он подумал, что это игра или шутка. Но тут же осёкся — слишком странным стало лицо Окассена. Он смотрел мимо людей в стену, левая бровь его дёргалась, губы кривились.

— Боже мой! — вскрикнула мадам Бланка. — Опять! Опять!

— Снова заговаривается? — с набитым ртом спросил аббат.

— И без всякой причины, — медленно проговорила Николетт.

Она встала, взяла Окассена под руку и захватила со стола его тарелку.

— Пойдёмте наверх, Морис. Там вам будет удобнее, — как можно спокойнее предложила она.

Окассен послушно пошёл с ней.

Этот приступ был куда страшнее первого. До вечера Окассен просто не узнавал родных и слуг, и бредил, но без возражений соглашался сидеть в спальне. К ночи он потребовал, чтобы ему позволили сойти вниз, а когда добился своего, сразу выскочил во двор без плаща. С огромным трудом Николетт уговорила его вернуться в спальню и по совету Дамьена, заперла дверь на ключ. Очень скоро Окассен впал в буйство — принялся колотить в дверь руками и ногами, рыдал и дико вопил:

— Отпустите! Я ни в чём не виноват, отпустите Христа ради!

Мадам Бланка и Урсула сидели в трапезной и, дрожа от страха, плакали. Не выдержав воплей и грохота, Николетт пошла наверх.

— Не открывай! — крикнула Урсула. — Он сейчас и убить может!

Николетт всё-таки отперла дверь спальни. На Окассена страшно было смотреть. Он разбил себе руки в кровь, а лоб, которым, видимо, колотился в дверь, был весь в ссадинах. Рубаха на Окассене висела клочьями.

— Не надо скандалить, Морис, — тихо попросила Николетт. — Всё будет хорошо. Пойдёмте, я вас уложу.

Она обняла его и подвела к кровати. Он лёг, но тотчас схватился за лоб и застонал.

— Голова болит! Ох, как болит! За что они мучают меня? Я не убивал этих женщин!

— Конечно, не убивал, — мягко проговорила Николетт. — Давайте, снимем эту рваную рубашку, Морис.

Она раздела его, обмыла раны травяным настоем. Окассен беспрекословно подчинялся. Но вскоре опять завыл и, скрежеща зубами, принялся кататься по кровати.

— Отпустите меня! — насадно вопил он. — Не казните! Я никого не убивал!

Мадам Бланка послала слугу в Суэз, за своим братом Роланом. Тот приехал вместе с Альомом уже поздно вечером. Вся семья поднялась в спальню, где Окассен по-прежнему вопил, а Николетт удерживала его, чтобы не бросался на стены.

— О, совсем дело плохо!— воскликнул Ролан. — Это черти его мучают. Порча, сразу видно. Надо его связать, пока не натворил беды.

— Это ни к чему! — возразила Николетт. — Он меня слушается.

— Нельзя быть такой наивной, мадам, — строго проговорил аббат. — Безумцы собой не владеют. А если он ночью ваших детей перебьёт?

Ролан и Альом попытались связать Окассена, но он сопротивлялся с такой дикой силой, что пришлось позвать Дамьена и обоих слуг. С огромным трудом мужчины скрутили его и поволокли вниз. Он выл не своим голосом:

— Больно! Голова болит, отпустите!

Увидев сына таким — связанным, ободранным, с дико перекошенным лицом, мадам Бланка в ужасе разрыдалась. Ролан сказал ей укоризненно:

— Что теперь плакать, сестра? Он всегда был с великой придурью. Все тебе о том твердили, а ты только заступалась за него...

Мужчины выволокли Окассена на крыльцо и принялись лить ему на голову холодную воду, ведро за ведром. На пару минут он затих, потом еле слышно спросил у Николетт:

— За что они пытают меня? Я сто раз говорил — я не убивал! Никого не убивал!

— Опять бредишь? — грозно спросил Ролан, и со всей силы влепил Окассену затрещину.

— Не бейте, — бессильно проговорил тот. — Я больше не буду.

— Не будешь? Тогда скажи, как тебя зовут?

— Морис де Филет, — пробормотал Окассен.