— Напрасно вы подыгрываете его безумию, дочь моя! Этим вы ещё больше ослабляете его разум.

Николетт встала с пола и поклонилась целителю.

— Простите, отец. Мне казалось, это его успокаивает.

— Безумец — это человек, проклятый Богом, — сурово ответил монах. — Так Господь наказывает людей за злые дела.Есть у вашего мужа на совести какие-либо дурные поступки?

— Есть. Но те, кого он обидел, давно простили его...

Николетт осеклась. Слишком много было обиженных — и Бастьен, и Урсула, и слуги. Даже родную мать Окассен нередко доводил до слёз своей злобой. Про маленькую Бланку даже вспоминать было стыдно.

— Значит, не все простили, коли такое с ним творится, — словно в ответ на её мысли, проговорил отец Фернан. — Это Сатана в нём воет, дочь моя. Сейчас мы изгоним его, а дальше больному следует держать пост и почаще молиться. Отойдите от кровати, пожалуйста.

Отец Фернан и два его помощника-монаха довольно быстро извлекли Окассена из-под кровати. Он попробовал сопротивляться и немедленно получил от целителя затрещину. Один из помощников вытащил из кармана моток верёвки и решительно шагнул к больному.

— Отпустите! Я никого не убивал! — душераздирающе завопил Окассен.

Его блуждающий взгляд остановился на Николетт. В глазах светился отчаянный ужас, как у волка, загнанного собаками в ловушку.

— Спаси меня, подружка милая! Прогони палачей!

— Что вы собираетесь делать, отец Фернан? — быстро спросила она.

— Требуется связать его, дочь моя, — наставительным тоном произнёс целитель. — А затем лить ему холодную воду на голову, читая при этом молитвы, пока дьявол не покинет его тело...

— Спасибо, но я этого не позволю, — решительно сказала Николетт. — Такой способ нам не подходит.

— Вы сомневаетесь в моих умениях? — возмущённо крикнул целитель.

— Брат Фернан излечил таким методом десятки сумасшедших! — сказал один из его помощников.

Николетт вытерла поступающие слёзы.

— А Христос вылечил бесноватого одним прикосновением, — тихо сказала она.

Монахи удалились в гневе. Окассен спросил дрожащим голосом:

— Эти злодеи больше не придут? Ты навсегда их прогнала?

— Да, Морис. Давайте собираться, поедем отсюда.

Оставаться в монастырской гостинице после того, как они отказались от лечения уважаемого всеми целителя было неудобно. Но и везти Окассена в таком состоянии оказалось настоящей пыткой. Он вздрагивал от каждого громкого звука, дёргался, выкрикивал бессмысленные фразы. Вскоре вокруг них собралась толпа уличных мальчишек, хохочущих от восторга.

— Полоумный! Вон, полоумного везут!

Не вынеся этого, Николетт остановила коня перед первым попавшимся трактиром, сама спешилась и вошла внутрь. Решительно направилась к хозяину.

— Мне нужно срочно снять комнату. Мой муж болен.

— Чем болен? — испуганно спросил трактирщик. — Если какое-то поветрие, то я не пущу, мадам!

— Это не зараза, клянусь мадонной. Он блаженный, но не буйный, — горячо проговорила Николетт.

Неизвестно, что подействовало больше — отчаянный взгляд Николетт или её красота, но трактирщик не смог отказаться. Они получили на втором этаже комнату и ещё каморку на чердаке для Дамьена и Матье. Благо, Окассен вёл себя довольно тихо. Он только трясся от страха и прятался за Николетт. Она уложила его в постель и тут же послала трактирную служанку за кипятком, чтобы заварить сбор из успокоительных трав.

— Зачем мы сюда приехали? — тревожно спрашивал Окассен. — Это не тюрьма? Меня не будут пытать?

— Нет, успокойтесь, Морис, — терпеливо ответила Николетт, снимая с него сапоги. — Сейчас выпьем лекарство, и все страхи пройдут. Хотите я вам сказку расскажу?

— Хорошо, — согласился он.

Снимая с него пояс и кафтан, Николетт тихо рассказывала:

— Жил-был граф по имени Гарен Бокерский. Он был старый и слабый, и миновало его время. Был у него сын, единственный наследник. Звали его Окассеном. Он был приветливый, добрый и красивый — ноги и руки изящные, кудри белокурые , глаза живые и весёлые, нос прямой. Словом, так хорош, что не было в нем никакого недостатка.

— Какая красивая сказка, — пробормотал Окассен.

Николетт рассказывала, пока не заварилась лекарство, потом напоила Окассена, и он быстро заснул.

Дамьен не одобрял решения Николетт отказаться от лечения отца Фернана. И ещё больше нахмурился, когда она вручила ему золотой медальон, украшенный тремя сверкающими шариками и велела сходить в какую-нибудь ювелирную лавку, продать.

— Если у нас совсем нет денег, мадам, я схожу в один знакомый дворянский дом и попрошу взаймы. Они меня хорошо знают и поверят в долг, — сдержанно проговорил он.