— У нас есть деньги, — улыбнувшись, ответила Николетт. — Мы получили от свекрови запоздалый свадебный подарок. А это... я хочу, чтобы ты купил на вырученные деньги детский тренировочный меч для Робера и лютню для Бланки.

Дамьен растерянно взял медальон, посмотрела на латинскую надпись «Ты — царица мира».

— Мадам, ведь он придёт в себя. Узнает, что я продал фамильную драгоценность, и тогда нам с вами здорово достанется.

— Это не фамильная драгоценность, — отведя глаза в сторону, сказала Николетт. — Это мне когда-то подарили... мой жених, который...

— Ах, боже мой, мадам! — растроганно прошептал Дамьен. — Есть ли пределы вашего благородства!

Она махнула рукой и ушла в спальню. Видимо, не могла больше сдерживать слёзы, понял Дамьен. Не говоря ни слова, он отправился выполнять поручение. А Николетт сидела на краю кровати, бессильно сцепив руки на груди и пробовала молиться.

— Господь милостивый, ты видишь его страдания. Прости его, прощу. Я все силы приложу, чтобы вылечить его и исправить. Я никогда больше не буду думать о грешных вещах...

А дальше молитва сама собой прервалась. Николетт невольно представила лицо Бастьена, его глаза, горячие и печальные. Ей вдруг пришла страшная мысль, что он каким-то образом слышал её странную молитву. Может, видел во сне.

— Я бы никогда не предала тебя, милый, — прошептала она одними губами. — Но что я могу поделать, что?

Но она не заплакала. Как будто что-то запрещало ей быть слабой, сейчас, когда она обязана выдержать свалившееся на них испытание.

Дамьен вернулся довольно быстро. Кроме покупок, он принёс весьма полезные сведения, которыми разжился на рынке.

Здесь, совсем рядом, находится обитель святой Марты. Это женский монастырь, но там тоже есть хорошая целительница. — — Может быть, показать ей мессира Окассена?

— Да-да, обязательно! — с воодушевлением воскликнула Николетт. — Я прямо сейчас схожу туда.

— Одна? Давайте я сбегаю, мадам!

— Нет, ты уже устал и, наверняка, голодный. Посиди тут, пока мессир Окассен спит. Я велю, чтобы тебе принесли обед сюда.

Монастырь, действительно, находился рядом — пришлось всего две улицы пересечь. Николетт спросила о целительнице, и ей тут же отворили ворота.

— А где же ваша больная?

— У меня муж болен, — смущённо сказала Николетт. — Я знаю, вам не положено впускать мужчин, но, может быть, целительница хотя бы даст мне советы?

Узнав, что пациент страдает припадками безумия, сестра-привратница посоветовала Николетт обратиться в обитель Сент-Обен, к отцу Фернану.

— Он знаменит тем, что лечит безумцев.

— Нет, моему мужу его лечение не помогло, — твёрдо произнесла Николетт.

В итоге её проводили к сестре Терезе — ласковой маленькой женщине, беззубой и безбровой. Она усадила Николетт на лавку напротив себя и стала подробно расспрашивать о болезни Окассена — как началась эта беда, в чём проявляется, что помогает больному и что ухудшает его состояние. Узнав, что пациента с детства мучили ночные кошмары, монахиня спросила даже, что ему снится.

— А в детстве не ударялся ли он головой? Может, родители его били?

— Нет, — ответила Николетт. — Они никогда не били его, ну, может, наказали пару раз за всю жизнь. Он единственный сын, с таким трудом им достался...

Она рассказала, как родился Окассен — ногами вперёд, весь синий от удушья.

— Моя мать тоже была лекаркой, она вдула ему воздух в лёгкие и тем оживила.

— Ну, что же вы хотите, дочь моя, — с горечью сказала монахиня. — Он с рождения был обречён на это.

— Почему? — упавшим голосом спросила Николетт.

— Голову повредили ему при родах.

— Но ведь он совсем не дурак! — горячо возразила Николетт. — Он никогда не был глупым. Пусть были бы кошмары, вспыльчивость, ревность, мы уже с этим стерпелись. Но откуда взялись приступы безумия?

Монахиня покачала головой, с жалостью глядя на Николетт.

— Никто, кроме Всевышнего, не знает, как устроен человеческий мозг. Одни от тяжёлых родов становятся слабоумными, а другие — временами впадают в безумие. Болезни ухудшаются с возрастом. Вашего мужа невозможно вылечить. Везите его домой, будьте с ним ласковы. А станет буйствовать — запирайте, чтобы защитить других людей.

Николетт залилась слезами и плакала до самого трактира. Вернувшись, она застала Окассен бодрствующим. Он сидел у маленького очага, глядя на огонь.

— Что с тобой? — спросил он, заметив, что лицо у Николетт заплакано.

— Ничего. Вас помиловали, — тихо ответила она.

— Что ты болтаешь, кто меня помиловал? — сердито спросил он. — Ты поговорила с монахами? Смогут они меня вылечить?

Николетт села на скамеечку рядом с ним и грустно улыбнулась.

— Видишь, уже вылечили. Завтра поедем домой, бедный мой братец.