– Ты сама еще ребенок, при этом воспитываешь двоих детей, и твоя забота доходит даже до того, что ты волнуешься, какими людьми они вырастут. Не вижу в этом ничего нелогичного.

Я запрокинула голову и заморгала, пытаясь осушить слезы и взять себя в руки. Пробулькала нечто невнятное, давая понять, что услышала его.

Время шло, и лишь мое шумное дыхание нарушало воцарившуюся тишину. Я не смотрела на соседа – не хотелось. Наконец он сел на ступеньку рядом со мной, так близко, что его рука задела мою лодыжку.

– Когда это произошло?

– Два года назад, – прохрипела я, обмахиваясь ладонью. После слез мне обычно становится легче, но сейчас явно не тот случай. – Это были самые долгие два года моей жизни.

Он с силой выдохнул, и я посмотрела на него. Сосед сидел, запрокинув голову. Мимо проехала машина.

– Мне было столько же, сколько Джошу, когда умер мой отец, а я до сих пор по нему скучаю. За два года многое может произойти, но вряд ли кто-то согласится, что за это время боль потери уменьшится. Тот, кто скажет иное, никогда не терял любимых.

Мне понравилось, как сдержанно Даллас это произнес. И я не слышала ничего более правдивого.

– Два года – не срок. Совершенно, – согласилась я. – А ты… примирился? Кажется, именно это должно потом произойти. Тебе стало легче? – спросила я, не ожидая, что получу ответ. – Порой я забываю, что не могу ему позвонить и рассказать о забавных словах мамы. Или попросить исправить мои глупости, пока о них не узнал папа.

Сколько раз мне приходилось смотреть в глаза этой правде? Я икнула, с каждой секундой все сильнее и сильнее скучая по брату.

Горло жгло. По губам текли то ли сопли, то ли слезы. Плевать.

– Я никогда больше его не увижу. Мы больше не поссоримся. В мой день рождения он уже не ткнет меня лицом в торт и не подергает за уши. Он был засранцем, но моим родным засранцем. И я хочу, чтобы он вернулся.

Снова хлынули слезы, в груди все сжалось.

– Засранец или нет, он все равно часть твоей семьи.

Я никак не могла унять слезы.

– Знаю. Мы двадцать семь лет были вместе, а мальчикам выпал едва ли не втрое меньший срок. Это несправедливо. Я не хочу, чтобы они росли без отца. Знаю, брат убил бы меня, лишь бы подольше побыть с ними. И знаешь что? Я с радостью согласилась бы. Если что-нибудь случилось бы со мной, то все было бы не так. – Я снова утерла слезы. – Это несправедливо по отношению к Джошу, Лу и моим родителям. Это отстой. Полный отстой.

Даллас посмотрел на меня через плечо, фонарь осветил его сильную челюсть и прямой длинный нос.

– Не скажу, что это не так. Все так и есть. Я не знаю, почему кто-то живет, кто-то умирает, но такова жизнь, и мы не в силах ничего изменить. Не нужно винить себя за то, что ты здесь, а он нет. Это не поможет.

Я протестующе застонала и покачала головой.

– Диана, – произнес Даллас проникновенным тоном, так не вязавшимся с его обычно хриплым голосом. – Я достаточно видел вас вместе. Ты не… они не кажутся чужими рядом с тобой. Яснее ясного, мальчики тебя любят больше, чем как тетю. Этого только слепой не заметит. Они не любили бы тебя, делай ты что-нибудь не так. И это важно. Они достались тебе, тут уж никуда не денешься, придется выполнять эту работу. Во всяком случае, ты хорошо справляешься. Я не знал твоего брата, но если он сейчас за тобой наблюдает, то знает, что сделал верный выбор, оставив сыновей тебе. Ты не можешь скрыть свою любовь к ним.

От его слов и тона мне стало немного легче. Самую малость. Я всхлипнула и подумала о том, как сильно мы с детьми привязались друг к другу. Может, то, что свело нас, и было ужасно, но я полюбила их больше, чем кого-либо.

– Они и в самом деле меня любят. Так было всегда.

Сосед пожал плечами так, будто только что разрешил какую-то большую загадку.

– У меня нет детей, зато полно друзей, у которых они есть. Если тебя это успокоит, они, по-моему, сами не понимают, что делают большую часть времени. По крайней мере, моя мама точно не понимала.

Я не особенно ему поверила, но спорить не стала.

– Брат оставил их тебе по завещанию?

Я кивнула и медленно обняла ноги руками, уткнувшись подбородком в колени. Я уже смирилась с тем, что утирать слезы бессмысленно.

– Такова была воля брата и воля его жены. Если что-нибудь случится с ними обоими, опекуном их детей становлюсь я. Не мои родители и не дедушки с бабушками. Я. Придурки. У меня до того даже собаки не было.

Я не любила вспоминать о месяцах после смерти Родриго, тем более когда на ум приходила Мэнди. Сначала я взяла к себе мальчиков на время, потому что она сходила с ума от горя, но временное быстро стало постоянным.

Даллас кивнул, продолжая смотреть на меня с любопытством.

Он молчал, но в его глазах читался вопрос: «Что случилось с их матерью?»

Я ответила ему молчанием. Есть вещи, которые не передать словами.

Даллас еще какое-то время сверлил меня взглядом, потом догадался.

– Он завещал их тебе, и этим все сказано, – наконец произнес сосед. – Ты сказала, брат их очень сильно любил, так что вряд ли оставил бы их тебе, если б не считал, что ты справишься.

Нет, дети должны были остаться с Мэнди, не со мной. Но в итоге они достались мне, и, как сказал Даллас, сделанного не воротишь.