Я больше не выдерживала.

Открыла чат. Набрала. Стерла. Набрала снова.

Пальцы дрожали над экраном, как будто я писала признание в любви, а не одно сухое сообщение.

Наконец глубоко вдохнула и просто отправила:

«У тебя всё в порядке?»

Без точки. Без смайлика. Просто — по делу.

Я уставилась на экран, будто он должен тут же замигать: «печатает…»

Но — ничего.

Пустота.

Молчание.

Тишина.

Но он так и не ответил.

Я простояла ещё минут пять, упрямо глядя в экран, будто могла заставить ответ появиться силой воли. Но экран оставался мёртво-чёрным. Ни уведомлений. Ни прочтения. Ничего.

И тогда я приняла абсолютно безрассудное решение.

Всё это время — целых два дня — я таскала с собой его толстовку в рюкзаке. Не потому что она мне нужна была, а потому что… надеялась. Что он напишет. Что попросит вернуть. Что объявится.

Но он молчал.

Я молча расстегнула рюкзак, нащупала мягкую ткань и вытянула толстовку.

Плотная, тёплая, с запахом, который застрял где-то в подкладке — немного парфюма, немного кофе и что-то ещё… его.

Натянула её на себя, как броню. Опустила капюшон до самого подбородка, прикрывая лицо.

В кармане всё ещё была его ID-карта — пропуск, который он мне сунул, когда я замещала его на французском. Пальцы сжались вокруг пластика. В груди громко стучало сердце.

Громкий вдох. Решение принято.

Я не даю себе больше ни секунды на сомнения — и резко открываю калитку, заходя на территорию гимназии.

Шаг за шагом — в сторону мужского общежития.

Территория казалась слишком тихой. Чужой. Но я шла уверенно. Как будто имела на это право. Как будто принадлежала.

И странное дело — я всё ещё помнила номер его комнаты.

Тот самый. После того как пробралась сюда в первый день… и была обнаружена им же.

Общежитие оказалось пугающе тихим. Даже слишком.

Каждый шаг отдавался гулом в пустом коридоре, как будто здание само предупреждало: «Ты не должна здесь быть».

Я шла, почти не дыша, стараясь слиться со стеной и делать вид, что я — вполне законный житель этой крепости мужской элиты.

Толстовка, капюшон, ID-карта — всё это внезапно казалось щитом, хоть и хлипким.

Поднявшись на нужный этаж, я оказалась перед знакомой дверью. 212.

Сердце громко бухнуло в грудной клетке, как будто предупредило:

«Дальше — точка невозврата.»

Я замерла.

Стояла, не решаясь ни постучать, ни повернуть ручку. Просто — стояла.

Глупо. В чужой толстовке, в чужом здании, перед чужой дверью.

А если он там? А если не один? А если… не хочет меня видеть?

В голове моментально начали бегать все возможные сценарии — один неловкий, другой постыдный, третий вообще катастрофа.

Я уставилась на дверь, будто она могла ответить вместо него. Хоть как-то. Хоть чем-то.

Может, уйти? Просто развернуться и убежать, пока никто не увидел…

Рука всё же дрогнула и поднялась. Застыла в воздухе. Сантиметр от двери.

Ну давай, стукни. Один раз. Просто — чтобы знать.

13

Вдруг где-то в конце коридора послышался мужской гул. Смех. Чьи-то голоса. Шаги.

Сердце рвануло вверх, как лифт без тормозов.

Чёрт-чёрт-чёрт!

Я быстро подняла кулак и постучала — коротко, резко, почти на автомате. Не стала дожидаться ответа.

Плевать.

Толкнула дверь — и ввалилась внутрь, захлопнув её за собой.

Спина прижалась к прохладному дереву, дыхание сбилось, как после марафона. В голове звенело: Ты сумасшедшая. Абсолютно. Официально. С медицинской справкой.

Но мне было уже всё равно.

Комната встретила меня тишиной и мягким светом из настольной лампы.

И… Леоном.

Он лежал на кровати, полулёжа, с открытой книгой в руках.

На пару секунд он застыл, будто кадр на паузе, не веря, что я действительно стою перед ним.

Наши взгляды встретились.

А потом я увидела его губу — разбитую, припухшую. Яркое подтверждение моих догадок.

Они действительно подрались. Он и Егор.

Желудок болезненно сжался. Всё внутри пошатнулось.

— Ты… — начала я, но голос предал. Сел. Пропал.

Леон молча смотрел на меня. Не отрываясь. Как будто я была не просто нарушительницей границ его комнаты, а кем-то… большим. Или, наоборот, кем-то, кого он хотел прогнать. Или обнять. Или всё сразу.

— И тебе привет, Шурочка, — усмехнулся он, откладывая книгу в сторону.