на манер тех томов, что Кантен делает из жалких творений

Юзанна. Но я предлагал «Женщину в XVIII веке» всем изда

телям, даже брался дать к ней интереснейшие документальные

иллюстрации, — и все отклонили это предложение. Что ка

сается моих романов, то и я мог бы повстречать какого-нибудь

Бузнаха, который выкроил бы из них пьесы, годные для игры,

и они шли бы на сцене; но один лишь Сеар осмелился сделать

пьесу из «Рене Мопрен» — а ее никуда не берут. И так об

стоит дело со всем, что я пишу,— так было и будет

всегда. <...>

Вторник, 23 июня.

Мраморная каминная доска в моей спальне вся завалена

связками присланных мне книг, которые я должен прочесть и

откликнуться на них письмом, открыткой или хотя бы запис

кой в несколько слов. Книги лежат на комоде, на креслах и

даже на полу: это какое-то книжное наводнение, оно все при

ближается к моей кровати, угрожая затопить меня. Сегодня

утром я просто испугался.

Впервые, кажется, после смерти брата я страдаю оттого,

что я один. Когда я писал романы, создавал персонажей, мне

еще было с кем поговорить, мои создания составляли мое об¬

щество и как-то заполняли пустоту одиночества: я жил среди

24*

371

разношерстной публики, которую сам же выдумывал. История

с ее умершими героями не создает такой иллюзии или, если

хотите, такой галлюцинации.

Суббота, 27 июня.

Я вспоминал сегодня, как подсмеивался над девочкой, когда

она говорила, что ей хочется купить домик за городом и жить

в нем, питаясь тем, что вырастет в огороде, или когда она

спрашивала мать: «Ведь правда, когда лежишь, можно по

меньше есть?» Увы, все эти выдумки, которые я считал чуда

чеством и объяснял ее слабоумием и леностью, на самом деле

были внушены бедной девочке внезапно развившимся малокро

вием, ощущением своей слабости и страхом, что после моей

смерти она не сможет прислуживать ни в каком другом доме.

Задумывался ли кто-нибудь над тем, какую душевную муку,

какие ежедневные терзания испытывают девушки из просто

народья, чувствуя, что у них недостаточно физических сил,

чтобы заработать себе на жизнь? А теперь мои насмешки над

выдумками больной, встревоженной девочки кажутся мне бес

сердечными, и мне мучительно больно их вспоминать.

Четверг, 2 июля.

Я подумываю, что хорошо бы составить революционный ка

техизис чистого и прикладного искусства, своего рода Девяно

сто третий год для всех восторженных благоглупостей, и дать

ему примерно такое название: «Афоризмы господина, который

видит собственными глазами и думает собственным умом».

Обнаженные тела у Давида — это уже не рисунки худож

ника, а чертежи архитектора. <...>

Что за любопытный тип этот Коппе, элегический и сенти

ментальный поэт, и в то же время человек, решительно ни к

чему не питающий уважения; он высмеивает всякую веру, вся

кие убеждения, всякие высокие чувства и приправляет свою

иронию тем площадным зубоскальством, которое свойственно

лишь племени парижан, тем людям, что родились в Париже.

Притом, говорят, ему присущи редкая доброта, мягкость и от

зывчивость, проявляющиеся совсем безотчетно, не основанные

на каком-либо принципе, — своего рода утробное человеколю

бие. И мы очень жалеем, что этот оригинальный для своего

времени человек, с таким противоречивым складом души,

никак — ну абсолютно никак — не выразил себя в своем твор-

372

честве. Сегодня вечером, когда я наблюдал, как он шепчет

гадости на ухо Доде, мне вспомнилась превосходная компози

ция Прюдона: * Церера превращает в ящерицу юного Стел-

лиона за то, что он посмеялся над ней, увидев, как жадно она

ест; в насмешливом изгибе рта Коппе проступали животные

черты, как у человека на этом эстампе.