Принцесса судорожно вдохнула и закашлялась. Попыталась поднять голову, но Герьёр не позволил этого сделать. С улыбкой продолжал лить напиток, глядя, как коричневые, почти чёрные струйки сбегают по щекам и подбородку бьющейся девушки.

— У него слишком терпкий вкус, но запах без преувеличения божественный! — непринуждённо обратился к Айрин маркиз, когда бокал опустел. — Говорят, в бочки, где выдерживают это вино, кладут какие-то цветы. Не знаю, истина это или ложь, но приятнее бриасийского не пахнет ничего из того, что пьют люди. Может, у небожителей есть лучше?..

Герьёр покачал головой, выпуская волосы принцессы.

— Мы никогда этого не узнаем, а потому станем довольствоваться тем, что выпало на долю смертных… Глубокая мысль, не считаешь? Нужно записать.

— Подлый убийца! — с ненавистью выдохнула принцесса. — Мразь!

Она попыталась вцепиться маркизу в глотку, но руки остановили тонкие прочные цепи, тянувшиеся от железных браслетов на запястьях к стойкам, поддерживающим балдахин. Несколько раз неистово взбрыкнув, принцесса зло уставилась на Герьёра.

— Ты поплатишься за это!

Тонкие губы маркиза растянулись в улыбке:

— Надеюсь, расплата будет долгой и сладкой…

Он протянул руку, намереваясь погладить щеку пленницы. Но тут же отдёрнул, едва избежав укуса.

— Твой огонь прекрасен! — Выпрямившись, маркиз с искренним восторгом рассматривал разъярённую девушку. — Не могу дождаться мига, когда ты будешь ублажать меня с этой невероятной страстью!

Айрин ответила фразой, давным-давно услышанной от старого Освиля в тот миг, когда полевой лекарь вырезал у него из бедра наконечник стрелы. Увидев наблюдающую за операцией дочь короля, седой солдат, чуть кривясь от боли, сказал: «Это очень плохие слова, ваше высочество. Прошу, забудьте их…»

Слова действительно оказались настолько плохими, что маркиз Герьёр сжал челюсти и побледнел. Порывисто замахнувшись, лишь в последний момент изменил траекторию удара, врезав кулаком по подушке возле головы Айрин.

— Скоро ты будешь осыпать мои ноги поцелуями, вымаливая прощение за сегодняшний день, — с жестокой гримасой процедил маркиз. — И я ещё подумаю, прощать ли тебя.

— Единственное, что я сделаю с твоими ногами — отсеку их у самой задницы, — огрызнулась принцесса. — А после вгоню копьё в дырку между обрубками!

Извернувшись, Айрин пнула маркиза. Досадуя, выругалась: ноги запутались в одеялах, поэтому сильно ударить не получилось.

Держась за ушибленный бок, Герьёр отступил от кровати. Его настроение снова переменилось.

— Чем сложнее бой — тем слаще победа, — прежним светским тоном сообщил он. — Ты станешь одним из лучших моих трофеев. Быть может, самым лучшим!

Послав пытающейся порвать цепи принцессе воздушный поцелуй, маркиз приблизился к двери.

— Файок!

В покои вошёл рослый плечистый бородач.

— Файок, отволоки эту кошку в комнату для непокорных девиц. Предупреди своих людей, что она кусается, — Герьёр усмехнулся.

— Будет сделано, — склонил голову начальник охраны. — Распорядиться приготовить пыточные инструменты?

— Нет, Файок, скучный ты дурачина, воспитание болью уже было. Я никогда не повторяюсь, запомни! Всякий раз должно быть что-то новое… Дай подумать… Это чудесное создание подобно дикому зверю. А животные повинуются простым желаниям: они хотят есть, пить, спать… Я не стану её кормить — до того момента, пока она не признает меня хозяином. Лишь тогда она получит пищу — из моей руки.

— Она упрямая, — оглядев беснующуюся на кровати девушку, заметил Файок. — Что, если сдохнет, но не покорится? Как та, которой вы запретили давать воду?

Маркиз пожал плечами.

— Это будет досадная потеря, потому что материал хорош. Что ж, найду другую… Но достаточно болтовни, выполняй приказ. И проследи, чтобы твои живорезы не попортили ей внешность — я хочу насладиться свежим яблоком, а не побитым и гнилым! Ты понял?

— Да, — неуклюже поклонился бородач. — Понял.

— Айри! — хрипло вскрикнул Дерел, рывком усевшись в постели.

От резкого движения замутило, тяжело и болезненно затрепыхалось сердце. Схватившись пятернёй за грудь слева, рыцарь прикрыл глаза. Справившись с приступом слабости, огляделся.

Полностью обнажённый, он восседал на широком ложе, покрытом белой овчиной. Сама кровать стояла посреди просторного пустого помещения овальной формы. Гладкий монолитный пол светлого камня без стыков и щелей переходил в такие же цельные стены. На высоте в два человеческих роста стены начинали плавно изгибаться внутрь, постепенно перетекая в идеально округлый свод. Окна и двери отсутствовали.