– Персуда, давай ты первая, – предложил Хэппи с едва уловимым переживанием в тоне. Парень наверняка был против того, чтобы трясти меня на откровенности, но одновременно как и все, а может даже больше некоторых, желал узнать обо мне побольше. Хм…

Самая младшая обитательница Склада начала говорить:

– Имя Персуда не такое уж и редкое у цыган, – вздохнула девчонка, отставив в сторону свою опустевшую бутылку. – Меня так назвала мать. Она говорила, что моё имя означает “здравомыслящая”. Наверное, хотела, чтобы я не была похожа на неё, вот и назвала меня антонимом своего характера, да всё равно это не помогло… Об отце знаю только то, что он был французом. Он уехал на свою родину, когда мне и трех лет не было, так что я даже лица его не могу уже вспомнить. А мать помню хорошо… Она очень красиво исполняла цыганские танцы в пёстрых платьях и старых туфлях на громких деревянных подошвах – в основном этим и зарабатывала. Но потом… Она влюбилась в торговца наркотиками и уехала с ним в неизвестном направлении: то ли в Чили, то ли в Перу – примерно куда-то туда. Точно в Южную Америку, я краем уха слышала её разговор с человеком, который позвал её с собой… Вот только он позвал только её. Поэтому она случайно и очень удобно для себя забыла свою двенадцатилетнюю дочь в Британии. Оставила мне только улицу и место в подвале дома на окраине Лондона, которое я не так давно потеряла из-за сноса старого здания. Так что я уже четыре года как сама по себе…

– Да уж, не повезло тебе с мамашей, – далеко не трезво ухмыльнулась Тикеру. – Да и с папашей тебе не подфартило… Вот мой отец был что надо: добряк до самой сердцевины своей человеческой сути. Матери я не знала, потому что её не стало, когда мне был всего год от роду – её насмерть сбил какой-то пьяный мажор на ламборгини, после чего преспокойно укатил в свою Америку, так и не представ перед судом. С тех пор отец сам воспитывал меня. Воспитывал, конечно, кое-как, но искренне старался как мог. Он промышлял тем, что помогал нелегалам устроиться в стране. Рисковал, конечно, но порой зарабатывал очень прилично, по крайней мере, на аренду подержанной квартиры и на еду нам всегда хватало, а на одежду уж как когда. Он хотел купить мне новенький, с салона байк… Собирал деньги на подарок. Так однажды и связался не с теми парнями… – в этот момент Тикеру сглотнула достаточно красноречиво, чтобы я смогла понять, что она действительно сильно, как могут только наделенные душами оригиналы, любила своего родителя. – Заказчики прирезали его в подворотне… А нашу квартиру подожгли. Так в двадцать два года я окончательно попала на улицу. Фарадж? – она резко произнесла имя своего бойфренда, явно раздосадованная тем, что не отконтролировала свои эмоции и даже прослезилась, чему виной было явно то, что она сейчас курила.

– Я не знал обоих своих родителей, – отозвался принявший эстафету Фарадж. – По факту, я настоящий беспризорник: одну половину детства кочевал по фостерным семьям, вторую половину детства провёл шатаясь по улицам крупных британских городов. В пятнадцать лет в последний раз сбежал из одиннадцатой по счету фостерной семьи: из Норвича добрался до Лондона и с тех пор обитаю на улицах этого города. Хэппи?

Хэппи сразу же встрепенулся:

– Мой отец был плохим человеком, – начал он, а я чуть не закатила глаза: любой другой рассказчик на его месте обозвал бы плохого человека нецензурным словом, но Хэппи решил использовать словосочетание “плохой человек”. – Он избивал мать и порой даже побивал меня с братом. В конце концов, мать развелась с ним и уехала из США в Британию, но ненадолго…

– Погоди, ты ведь всё еще здесь, – хмыкнула заметно пьяноватая Персуда.

– Да уж, – ухмыльнулся в ответ ей Хэппи. – Я здесь, а мать… Она бросила меня с братом, оставила нас больной бабке, своей матери, а сама испарилась. Каждый год шлет открытки с разных концов света, даже не знаю, где она сейчас может быть. Я иногда думаю, что если вдруг умру, она даже не узнает, потому что будет бегать за каким-нибудь носорогом по Конго или заниматься волонтерством в Индии, как перчатки менять страны, ценности и мужчин. Но когда узнает о трагедии, точно расстроится. А я бы не хотел расстраивать её…

– Ты даже в обдолбанном состоянии добряк, – с явным дурманом в тоне протянула Тикеру, продолжающая усердно дымить.

– Так было с бабушкой, – продолжал свой путанный рассказ Хэппи. – Когда она умерла, мне оставалось всего два года до восемнадцатилетия, а брату так вообще… Мы не знали, как связаться с матерью, и до сих пор не знаем. Нам повезло тогда: нашим попечителем согласился стать сосед – хотя он и был пьяницей, зато был добрым. Потом я вступил в наследство, продал дом бабки, чтобы оплатить учебу в университете, но этой суммы всё равно не хватило на полную оплату, поэтому сейчас я работаю почти всё своё свободное время. Вы не представляете, как сильно я мечтаю однажды стать доктором!

Хэппи – самый положительный из всех, кого я когда-либо встречала в своей странной жизни. Всем бы такими быть и… Пожалуй, не было бы никаких клонов. Не было бы мстящих и умирающих в оплату мести. Жаль, что не все оригиналы такие как Хэппи, жаль, что он – всего лишь исключение из правил.

– Теперь ты, рыжая, – с усмешкой и явным нетерпением в тоне обратилась ко мне Тикеру, и в следующий момент обвела красноречивым взглядом всех собравшихся вокруг огня. – Я видела особняк её предков. Клянусь, девчонка явно из богатеньких. Она мне сотку за поездку заплатила. Ну, колись… – хищные глаза преждевременно состарившейся орлицы вцепились в меня, словно в настоящий кусок мяса, которым я, собственно, и являюсь. – Можешь начать с того, почему у тебя такое имя странное. Скайлар – так девушку не назовут, скорее, парня.

– В прошлом у меня было много знакомых, которых звали ещё более странно, – в ответ прищурилась я.

– Например? – неожиданно подал голос Рангер, улыбающийся явно наигранно.

– Ноль, Аксель, Облако… – повела бровью я.

– Ну, Аксель ещё куда ни шло, но Ноль и Облако, – ухмыльнулась Персуда, которую еще пару минут назад я была готова простить за дерзость в учёт её невесёлого детства и которой уже теперь хотела двинуть кулаком прямо в зубы за то, что она позволила себе усмехнуться с имён, выбранных себе моими друзьями. Впрочем, остыла я так же быстро, как и вспыхнула, и это меня удивило: в прежние времена я не испытывала ничего подобного, но после получения дозы вакцины я как будто с каждым днём всё ярче чувствую… Частичка души… Возможно ли вколоть? Хотя бы частичку… Но почему я так желала бы обрести эту частичку? Ведь вижу, какие все эти одушевлённые оригиналы уязвимые именно за счёт своих душ… Но зато какие искры вспыхивают в их глазах! Порой может показаться, будто внутри них переворачиваются целые вселенные, и это всё благодаря душе, а я не могу толком прочувствовать одну-единственную, внешнюю вселенную, и всё из-за полного отсутствия души… Хотя бы частичку заполучить.

– Вообще-то, это не склад, а гараж, – вдруг впав в необоснованную меланхолию, подобрала под себя ноги Персуда и, уткнувшись подбородком в колени, едва сдерживаясь от слез, продолжила говорить одурманенным тоном: – Просто мы все здесь, как складированные, всеми забытые и никому не нужные вещи, вот Складом это место и назвали…

Это она, очевидно, мне объясняет. Будь я с душой, должно быть, в ответ почувствовала что-нибудь: сочувствие, участие, заинтересованность?.. Я же просто провела хладнокровную параллель: Миррор с английского языка переводится как “зеркало”. Название этому заведению дали именно такое, потому как решили, будто будет оригинально обозначить клонов, как зеркальные отражения людей. И вправду получилось оригинально. И точно Миррор во сто крат хуже Склада. Так чему же здесь посочувствуешь? У вас есть где спать, что есть, вот этот огонь в раскалённой бочке и бескрайнее небо над головой, на которое вы можете смотреть в любое время суток, а не когда вам будет позволять навязанный распорядок дня, вы можете идти куда угодно, за вами никогда не придут, чтобы разобрать вас на органы, каждый из вас рождён с высокой, одухотворённой целью, да в конце концов у вас совершенно уникальная, оригинальная жизнь – радуйтесь и не нойте, умники, несчастные от своего загнанного, словно борзая лошадь, ума.