– Вы здесь по поводу парня с раной на голове?

Мы с Эмерсоном одновременно вскакиваем и смотрим на него с одинаковым выражением надежды на лицах.

– Да, как он?

– Состояние стабильное, – говорит он, и мы оба тяжело вздыхаем. – Он в сознании, и ему уже лучше. Он получил сильное сотрясение мозга и должен остаться как минимум на следующие двадцать четыре часа для наблюдения. Сейчас его везут обратно на КТ, чтобы исключить черепно-мозговую травму.

– Мы можем его увидеть? – спрашиваю я.

– Сейчас я могу впустить только одного из вас. Утром мы можем перевести его наверх, где ему разрешат принимать посетителей.

Я резко поворачиваю голову к Эмерсону, и мое сердце уходит в пятки. Я знаю, он не сдастся без боя. Мое сердце разрывается от желания увидеть Бо, просто чтобы избавиться от врезавшейся мне в память картины, как он истекает кровью на бетоне. Мне нужно заменить ее на другую, где он мирно лежит в постели, бодрствующий и живой.

– Не могли бы вы дать нам минутку? – просит Эмерсон у врача, и тот вежливо кивает.

– Сообщите медсестре за стойкой, чтобы она провела одного из вас обратно на несколько минут. Ему действительно нужен отдых.

– Мы понимаем. Спасибо.

Мы молча смотрим, как доктор исчезает за раздвижными стеклянными дверями. Как только он уходит, я набираюсь смелости, чтобы сражаться в этой битве.

Я не могу проявлять свою доминантность, только когда это удобно, когда мы с Бо в сцене или когда речь идет о сексе. Я устала быть пассивной и покладистой, когда это устраивает кого-то другого. А прямо сейчас Бо нужно, чтобы я боролась за него.

Прежде чем Эмерсон успевает что-то сказать, я цежу сквозь стиснутые зубы:

– Мне нужно его увидеть, Эмерсон. Он мой.

Его реакция совсем не такая, как я ожидала. Мы смотрим друг другу в глаза, и вместо того, чтобы возразить, Эмерсон кивает.

– Иди. Но только скажи ему, что я тоже здесь. Как только его переведут наверх, я пойду к нему.

– Хорошо, – отвечаю я, и мне не терпится вбежать в эти двери.

Эмерсон опускается на скамейку рядом со входом в больницу, и я останавливаюсь. Следует извиниться или что-то сказать, но мне не стыдно, а то, что я произнесла, – правда. Жаль, что у меня нет лишнего мгновения, чтобы оценить, насколько легче стало моим плечам без груза этой тайны и всей моей вины.

Вместо этого я бегу сквозь автоматические стеклянные двери прямиком в больницу.

Обычно мне нравится, когда в постели мной командует женщина, но, как оказалось, у этого правила есть исключения. И это больничные койки и злые медсестры, которые не дают мне спать.

– Пока не придут результаты рентгенологии, тебе лучше держать глаза открытыми, – бесцеремонно говорит медсестра после того, как пару минут возилась с моей капельницей.

– Да, мэм, – недовольно бормочу я, искоса поглядывая на нее с хмурым видом. Она лишь цокает в ответ. Не знаю, чем они там протерли мне лицо, но это что-то вонючее, а обезболивающие ни черта не помогают от зуда на голове.

Ну как тут не пожалеть себя любимого?

Но еще хуже, что эти придурки не дают мне никаких ответов. Я не знаю, что с Мэгги. Вдруг этот кусок дерьма напал и на нее после того, как вырубил меня своим гребаным ломом.

Я уже готов закатить вселенскую истерику, когда в щели в двери, словно ангел, появляется знакомое лицо. Наши взгляды встречаются, и лицо Мэгги искажает гримаса муки. Она вбегает в палату и мимо злой медсестры шагает прямо к моей кровати.

– О боже! – кричит она, обнимая меня, и зарывается лицом мне в шею. – Ты в порядке?

Ее прикосновение – это райское блаженство. Она вся состоит из теплых рук и сладких духов, но самое главное, похоже, Мэгги цела и невредима. Ее объятия крепки и отчаянны, и когда я в ответ прижимаю ее к себе, тяжкий груз сваливается с моих плеч.

Я в больничной пижаме, прикрывающей мне грудь, так как, чтобы поставить капельницу, им пришлось разрезать на мне рубашку. Я все еще покрыт запекшейся кровью и грязью. Выгляжу дерьмово и чувствую себя так же, но Мэгги все это не волнует. Она здесь лишь затем, чтобы увидеть меня.

– Ты в порядке?

– В порядке, – отстранившись, она осматривает мою голову и, заметив отвратительные швы и припухлость над левым глазом, кривится.

– Повезло, что этот придурок не проломил мне череп.

Она вздрагивает, и ее глаза наполняются слезами. Наверно, зря я это сказал. Хотя это правда.

– Ты уверена, что с тобой все хорошо? – спрашиваю я. Вид у нее еще тот. Волосы в беспорядке, макияж размазан по лицу, а глаза сильно опухли, что означает, что она наверняка много и долго ревела.