– Уже два. Пошел третий час. Ты спал весь день, и это хорошо.

– Где Мэгги? – спрашиваю я, поднося воду к губам.

Я наблюдаю за его реакцией, когда произношу ее имя. У него лишь на миг перехватывает дыхание, но затем он отвечает:

– Она едет к себе. Я отправил ее домой отдохнуть и поесть.

– Понятно, – отвечаю я, допивая содержимое стаканчика. Идея поесть сейчас звучит просто потрясающе.

– Твоя мать тоже была здесь. Она приедет снова через пару часов.

– Хорошо, – сухо отвечаю я.

Возвращаю ему пустой стакан, и напряжение между нами становится буквально осязаемым. Как будто мы уже не те, кем были вчера вечером. Тогда он пребывал в блаженном неведении. Сейчас вынужден столкнуться с правдой и узнать, что я не тот, кем он меня считал.

Добро пожаловать в гребаный клуб.

У меня болит спина, поэтому я пытаюсь сесть, и как только он замечает, что у меня это не получается, то спешит мне помочь. Схватив пульт управления кроватью, чтобы отрегулировать угол подъема, отец нажимает кнопку, которая помогает мне принять сидячее положение.

– Я понял, – огрызаюсь я, выхватывая у него пульт. – Я не беспомощен.

– Я просто пытаюсь помочь.

– Почему? Потому что ты думаешь, что я слишком слаб, чтобы сделать что-то самостоятельно?

– Я этого не говорил, – возражает он, делая шаг назад, и складывает на груди свои большие руки.

Что-то в его присутствии выводит меня из себя. Может, это действуют обезболивающие, или я просто сильно хочу есть, но нет никаких фильтров, которые помешали бы мне ввязаться в этот спор.

– Да, я знаю, о чем ты думаешь, – огрызаюсь я.

– О чем я думаю, Бо? Потому что если тебе кажется, что это что-то иное, нежели отцовская радость по поводу того, что ты жив и здоров, то ты ошибаешься.

Я усмехаюсь.

– Ты думаешь, что я не оправдал твоих надежд. Или же тебя бесит, что я лицемер и годами презирал тебя, но все равно, в конце концов, оказался в твоем клубе, а значит, я еще неизлечимо глуп.

– Прекрати! – рявкает он, но я не слушаюсь. Только не его.

– Ты разочарован? Что я не такой, как ты?

– Что это вообще значит? – отвечает он, в замешательстве хмуря брови.

– Что я не могу быть настоящим мужчиной. Знаю, теперь тебе известна правда. Мэгги – моя Госпожа. Я ее саб.

– Твои отношения с Мэгги – это твое дело, – спокойно отвечает отец.

Он непробиваем и покладист, и это только больше меня бесит. Я хочу, чтобы он спорил со мной. Чтобы в кои-то веки сказал мне то, о чем, я вижу, он думает.

– Чушь собачья, – огрызаюсь я. – Тебя это раздражает, да? Узнать, что я не такой уж мужественный, как ты думал.

– Бо, прекрати! – рявкает он, причем довольно громко, и его голос эхом разносится по палате. Я закрываю рот и, стиснув зубы, сердито смотрю на него. – Единственное, что меня беспокоит, так это, что ты думаешь, будто моя любовь и поддержка как-то связаны с мужественностью. Думаешь, меня волнует, покорен ты со своей партнершей или нет? Считаешь, настоящий мужчина не может быть покорным? В таком случае я был для тебя не слишком хорошим отцом, и мне за это стыдно перед тобой.

У меня нет на это остроумного ответа, но я по-прежнему взведен, по-прежнему зол без всякой причины. Мои ноздри раздуваются. Глядя перед собой, я прокручиваю в голове его слова, потому что, хотя все, что он сказал, призвано вселить в меня самоуважение, этого не происходит. Он слишком добр ко мне.

Почему я так ненавижу это?

Я был для него просто мудаком. Я так долго, словно яд, изрыгал на своего отца обиду и горькую зависть, что забыл, когда это вообще началось и почему.

Наконец, он садится в кресло у окна, и я вижу, как опускаются его плечи. Его крупное тело как будто съеживается, и впервые я вижу Эмерсона Гранта таким, какой он есть на самом деле.

Обычный человек.

Он выглядит таким же потерянным, расстроенным и растерянным, каким я себя чувствую все это время.

– Я просто хочу, чтобы ты был честен со мной. Скажи мне, какой я никчемный, – бормочу я, уже зная, что он сейчас скажет.

– Ты не никчемный, Бо. Ты думаешь, я разбирался со всем в свои двадцать два? Нет. У меня была паршивая работа и брак без любви. Но у меня также был ты, так что не говори мне о том, что чувствуешь себя никчемным, потому что, поверь мне, я знаю, что это такое.

Поднимаю глаза, и вся злость, разочарование и отчаяние, которые я чувствовал, внезапно собираются у меня в горле. Даже обезболивающие не в состоянии снять эту боль.